БЕССМЕРТНЫЙ РЮРИК


Источник: БЕССМЕРТНЫЙ РЮРИК | Празднование Тысячелетия России в 1862 г: публикация в рамках «Форума народов России» – 1150-летие российской государственности.

В сентябре 1862 года пышно праздновалась завораживающая годовщина – тысячелетие России. Власть торжественно отмечала легендарное событие – призвание варягов, приход князя Рюрика с братьями и дружиной в славянские земли. Легенда о приглашении варягов дала обильные всходы в исторической мифологии прошлого века.
В рамках традиционной историографии, восходящей к XVIII в., призвание варягов представало точкой отсчёта российской государственности, по словам Карамзина, – «происшествием важным, служащим основанием Истории и величия России» (Карамзин, I, 26). Следуя В.Н. Татищеву, Г.-Ф. Миллеру и, главное, А.-Л. Шлецеру, «сформулировавшему основной постулат норманской теории» о том, что скандинавы основали российскую державу (Хлевов 1997, 14) 1, Карамзин отождествлял призвание варягов с «основанием монархии». Однако в отличие от Шлецера, считавшего началом российской государственности норманское завоевание, Карамзин преподносил это событие как добровольное призвание. Напомню, что летопись приписывает послам славянским, отправившимся за море, крылатую фразу: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет: идите княжить и владеть нами». Уже эта фраза позволила трактовать приглашение варяжских князей как «удивительный и едва ли не беспримерный в летописях случай», определивший уникальный характер российской монархии и по сути выводивший её за пределы сложившейся исторической парадигмы: «Везде меч сильных или хитрость честолюбивых вводили самовластие в России оно утвердилось с общего согласия граждан», «славяне добровольно уничтожают своё древнее народное правление и требуют государей от варягов» (Карамзин, I, 69; курсив мой. – О.М.).
По мнению исследователей николаевской эпохи, легенда о призвании варягов приобрела канонический характер в 1830-1840-е годы, получив тогда статус официальной версии начального события, определившего уникальную природу российской государственности и прежде всего самодержавия как добровольно установленной народом власти (см.: Wortman 1995, 299). Апеллируя к авторитету Карамзина, М.П. Погодин превратил эту чудесную легенду в базовую политическую модель русской жизни, обнаруживая плоды призвания на всем пространстве русской истории: «Как на Западе все произошло от завоевания, так у нас происходит от призвания, беспрекословного занятия и полюбовной сделки» (Погодин 1846, I, 62). Настоящее время в процитированной фразе – свидетельство длящегося характера «сделки», многократно подтверждённой историей. Погодин находил даже прямые параллели «призванию», своего рода исторические рифмы: «Поселение Олега в Киеве было так же мирно, как и Рюриково в Новегороде», наследник Рюрика был «принят в Киеве без сопротивления» (Там же, 42, 62).
Трудно было, конечно, интерпретировать неясные обстоятельства призвания как «полюбовную сделку», тем более что приходилось противостоять авторитетным сторонникам теории завоевания – Миллеру, Шлецеру, Ф. Крузе, а много позднее и такому сильному оппоненту, как С.М. Соловьев. Автор «Истории России с древнейших времён» признавал за варягами «великое значение» как за основателями государства, но решительно перечёркивал миф об уникальной в истории «полюбовной сделке», демонстрируя вынужденный и повсеместный характер приглашения воинственных иноплеменных вождей (Соловьёв 1851, 90). Отстаивая свою позицию, Погодин ещё в 1840-е годы нашёл остроумный выход из положения, прибегнув к сюжетной инверсии: о существе исходного события он судил по результатам. Погодин признавал: «Призвание и завоевание были в то грубое, дикое время, положим, очень близки, сходны между собою, разделялись очень тонкой чертою, – но разделялись!» Доказательством служили отнюдь не летописные свидетельства, не вновь найденные источники, не сопоставление фактов, но последующая и текущая русская история – то есть плоды призвания: «Тонкое различие зёрен, – писал Погодин, – обнаруживается разительно в цветах и плодах» (Погодин 1846, I, 62). Союз любви, соединяющий монарха с подданными на всем видимом пространстве русской истории, – неопровержимое и, пожалуй, главное свидетельство некогда заключённой «полюбовной сделки». В этом рассуждении с поразительной наглядностью обнаруживается логика мифологизации истории, питавшаяся потребностью возвести существующую власть к высокому прообразу, который, в свою очередь, постулируется как идеальная проекция той же самой существующей власти.
Эта трактовка института самодержавия определила разногласия Погодина со славянофилами, безоговорочными сторонниками концепции добровольного «призвания», абсолютно чуждыми, однако, стремлению оправдать существующую власть. П.В. Киреевский возражал Погодину на страницах «Москвитянина»: «…призвание и завоевание не только не были близки одно к другому, но были прямо одно другому противуположны. Отсутствие личной земельной собственности принадлежность земли целой общине – одно из коренных отличий всех славянских народов, совершенно несовместимое с завоеванием; оно у нас не только не нарушалось от призвания варяжских князей, но, как известно, и до сих пор существует» (Киреевский 1845, 17-18; здесь и далее в цитатах курсив оригинала). Теория норманского завоевания представлялась славянофилам настолько ошибочной, что даже то внешнее и эпизодическое её сближение с добровольным призванием, которое допускал Погодин, сигнализировало о ложном понимании отечественной истории и природы самодержавия. Киреевский, во-первых, выводил «призвание» за рамки исключительно русской истории, сделав его достоянием общеславянского прошлого (параллельными примерами из истории других славянских народов он уснащал свою статью), во-вторых, противился властному императиву, признанию за правителем права «покорить и держать в повиновении»: вождь народа – это «его средоточие, знамя его единства», отнюдь не «покоритель» (Там же, 28).
«Вы смешиваете историю государственную с историей племенной», – защищался Погодин, отсылая своего оппонента к летописным рассказам о «покорении» и «повиновении». Разрушая «родную славянскую утопию» Киреевского, посягая на его «привлекательные образы», Погодин в свою очередь рисовал утопическую картину, правда, куда менее привлекательную: славянофильская утопия братства замещалась легендой о «полюбовном» завоевании и «полюбовном» подчинении. В России, утверждал Погодин, «самое завоевание не имело характера западного»: «Наш народ подчинился спокойно первому пришедшему», поскольку наделён «двумя высочайшими христианскими добродетелями, коими украшается наша история», – «терпением и смирением». Отсюда оставался один шаг до благостной картины всего имперского нарратива русской истории, и Погодин этот шаг сделал: «Киев ещё менее покорил себе древлян или радимичей, нежели Москва покорила Тверь или Россия – Финляндию» (Погодин 1845, 50-51, 54-56).
Итак, призвание варягов предстаёт в трактовке Погодина в провиденциальном ключе: как основной параметр национальной судьбы, как вечный оплот противостояния Западу, как залог длящегося благополучия державы и нерушимого союза власти с народом. «Бессмертное в российской истории» событие (Погодин 1846, I, 39), «призвание» эхом проходит через разные эпохи, проецируясь на всю историю взаимоотношений русского народа с самодержавной властью. Во все периоды русской истории и для всех социальных слоёв «наш государь был званым мирным гостем, желанным защитником, а западный государь был ненавистным пришельцем, главным врагом, от которого народ напрасно искал защиты» (Там же, 64).
Позиция Погодина была близка официальной или даже совпадала с ней. В николаевскую эпоху власть твёрдо узурпировала варяжскую легенду – настолько твердо, что возникший тогда спор о возможной передатировке «призвания» вызвал вмешательство царя, был решительно пресечён, а затем и решён ни более, ни менее как высочайшим распоряжением. При этом именно на мнение Погодина и опиралась власть.
Спор вокруг передатировки «призвания» был инициирован Соловьевым: в первом томе «Истории России…», вышедшем в 1851 году и сразу вызвавшем гулкий резонанс, он относил приглашение варягов не к 862 году (что согласовалось бы с летописью Нестора и «Историей» Карамзина), но отодвигал его на десятилетие в прошлое, ссылаясь на мнение академика Ф.И. Круга, который много ранее предложил передатировать «призвание» на основании косвенных данных (см.: Соловьёв 1851, 91). «Всякий осторожный исследователь, – возмущался Погодин, – должен принять замечание, как принадлежащее известному учёному, к сведению, впредь до точнейшего исследования, – и только! Но один новый автор, в книге, названной им «Историею России», без дальных толкований, ставит 852 год началом истории русской Грустно видеть такое легкомыслие при рассуждении о важнейших исторических вопросах» (Погодин 1852, 54). Легкомыслие оказалось заразительным. Первый номер «Журнала Министерства внутренних дел» за 1852 год открывался анонимной статьёй «Тысячелетие России» (перепечатанной затем в «Московских полицейских ведомостях»), где категорически утверждалось: «Летоисчисление первой нашей летописи должно быть исправлено», «древнейшие события русской земли должны быть подвинуты на десять лет вперёд. Поэтому и призвание первых русских князей должно отнести от Рождества Христова к 852 году». Завершалась статья высокопарными словами – чем-то вроде поздравления соотечественников: «Итак, с наступившим 1852 годом свершилось тысячелетие с тех пор, как первые семена государственной жизни брошены были на почву русскую» (ЖМВД. 1852. № 1, 8).
Выдвинутая версия получила немедленный отпор как «произвольное предположение», плод беспочвенных усилий «новых мыслителей» и «немецких учёных» (Устрялов 1852, стлб. 1394, Хавский 1852). Попытка передатировать «призвание» – сдвинуть начало русской истории – воспринималась как посягательство на сакральную дату. «Есть в Истории священные числа, – писал Погодин, – священные имена, священные убеждения, к коим прикасаться должно с крайней осторожностью, и без достаточных причин не колебать их в народных верованиях. Рюриком начинается русская история; в 862 году положено основание русскому государству, – так записано в первой нашей летописи; так учились мы; так думали наши отцы; так повторяет весь русский народ…» (Погодин 1852, 53; Барсуков XII, 65). Эту логику сакрализации варяжской легенды воспроизвел и сам Николай.
В августе 1852 года министр народного просвещения П.А. Ширинский-Шихматов представил царю доклад, являвший собой подробное опровержение попыток передатировать «призвание». Ссылаясь на статьи Погодина и опираясь на мнение специально привлечённых экспертов-историков (Н.Г. Устрялова и Я.И. Бередникова), Ширинский-Шихматов приходил к категорическому выводу: «…нет решительно никаких основательных причин сомневаться в годе призвания великого князя Рюрика и отодвигать десятью годами назад эпоху тысячелетия Российского государства, которая, по ясному и неоспоримому свидетельству Нестора, наступит в 1862 году» (Сборник постановлений по Министерству народного просвещения, 1386, 1388-1389). На подлиннике доклада Ширинского-Шихматова сохранилась собственноручная запись Николая: «Того мнения и я, ибо так учен был в свою молодость, и слишком стар, чтоб верить другому» (Там же, 1386; Барсуков XII, 67).
Срок давности, усвоенная привычка, высокий пиетет, окружавший традиционную датировку «призвания», диктовали решение императора. Николай I официально признал 862 год началом государственной жизни России, по сути, придав этой дате сакральный статус символического атрибута власти. 21 августа 1852 года последовало высочайшее повеление «держаться строго летоисчисления преподобного Нестора и руководствоваться оным в точности во всех учебных заведениях Министерства народного просвещения» (ЖМНП, 1852, № 11, 20; официальная часть). Монаршим решением легендарное «призвание» объявлялось государственным событием, или, как без малейшего оттенка иронии писал позднее один из участников этой полемики, царь издал повеление «об утверждении 862 года началом Российского государства» (Хавский 1862).

Реклама

Добавить комментарий

Please log in using one of these methods to post your comment:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s